на 16.05.2012
 | атмос. давление 694
мм |
 | относит. влажность 54
проц. |
 | радиационный фон 15
мкР/час |
на 17.05.2012
 | восход 5.37
заход 20.19
|
 | ночью +10...+12
днем +24...+26
|
|
на 16.05.2012
 | 47,05 |
|
 | 60,10 |
|
 | 1,525 |
|
 | 0,316 |
|
 | 0,01 |
Средневзвешенный курс сома
|
|
|
...омбудсменом Турсунбеком Акуном, борцом за правду
Неугомонный
8.45. Турсунбек Акун подъезжает к ГУИН №21, больше известному в народе как СИЗО–1, где содержатся подследственные, только что осужденные и 89 приговоренных к пожизненному заключению. Очередная внезапная инспекция объекта пенитенциарной системы, коих в году у омбудсмена бывают десятки. Его работа — следить, чтобы права осужденных не нарушались, а требования к их содержанию исполнялись неукоснительно. В любую тюрьму или колонию республики у омбудсмена вход свободный — обязаны пустить по первому требованию.
Для начала разговор с начальником учреждения Меликозу Маматалиевым. Нужно узнать, как подготовлено СИЗО к предстоящим холодам, — во всех ли камерах есть отопление, завезены ли теплые вещи и продукты. Работник ГУИН рапортует: овощи закупаются, после ремонта в помещениях узников будет тепло, зимняя одежда и одеяла уже на складе.
Удовлетворенно откидываясь на спинку кресла, правозащитник комментирует:
— Учреждение это в плане обеспечения осужденных можно считать образцовым — руководство, несмотря на нехватку средств, обязательства свои выполняет. Я критикую лишь его начальника — все не могу простить, что он в свое время допустил убийство лидера карачаевцев Исмаила Кочкарова в колонии, где он работал прежде. А ведь я его предупреждал о мерах безопасности, которые нужны с этим осужденным! Одно время даже требовал уволить Маматалиева из ГУИН, однако в Минюсте посчитали эту меру чрезвычайной. Пусть так, лишь бы он впредь относился к своей работе более ответственно.
9.20. Акун спускается в так называемый подвал — подземное помещение с рядами камер. Здесь содержатся люди, осужденные за тяжкие преступления. Все они приговорены к пожизненному заключению. Тяжелые двери камер с массивными замками, лязгающие засовы — все это производит тягостное впечатление. Впрочем, камеры экс–смертников и не должны быть курортными номерами. Отворяется дверь, за нею семеро заключенных. Омбудсмен спокойно делает шаг вперед и, улыбаясь, пожимает одному из них руку.
Начинается беседа. На стандартные вопросы, довольны ли они условиями содержания и обращением с ними, арестанты отвечают положительно. Мол, и кормят неплохо, и работники рук не распускают. Однако на фразу, справедливо ли осуждены, каждый второй отвечает: “Подставили!”. Дело–де сфабриковано, следователи были необъективные, судьи — продажные. Всем Акун отвечает: “Пишите заявление с подробным объяснением всех обстоятельств на мое имя — буду разбираться. Если вы действительно невиновны, вам нечего бояться”. В глазах осужденных вспыхивает надежда.
— Я отношусь ко всем одинаково, что бы ни было у каждого за душой. Если при моей работе быть предвзятым, то неизбежно пострадают люди, а этого мне совесть не простит. Кроме того, не понаслышке знаю, что такое судебные ошибки или продажные должностные лица — уверен, среди здешних пожизненников есть невиновные. Если напишут заявление, проведем расследование по каждому обращению, и если человеку дали высшую меру неоправданно, инициируем пересмотр дела.
10.30. Инспекция продолжается. Турсунбек Акун ходит от камеры к камере, спрашивает о нуждах осужденных. Один из них неожиданно выдает: “Помогите ходатайствовать об условно–досрочном освобождении!”. Сопровождающие сотрудники ГУИН в шоке — какое УДО приговоренному всю жизнь сидеть в камере?! Узник тут же достает Уголовно–исполнительный кодекс и указывает на статью: пожизненники имеют право подать такое прошение при условии положительных характеристик со стороны администрации учреждения. Следует продолжительный спор о новой для многих законодательной норме среди профессионалов. Слышится фраза “юридический нонсенс”.
— Считаю данный пункт совершенно оправданным. У любого арестанта должна быть надежда хоть через 20–30 лет обрести свободу. Тогда он не озлобится, а будет примерно себя вести. У нас недавно подсадили экс–смертников к обычным заключенным, а им терять уже нечего — начались беспорядки, погибли сотрудники ГУИН. Этого не было бы, если б узник имел цель выйти на волю. Другой вопрос, что в законодательстве не оговорено, сколько лет нужно ждать этого момента — хоть в день оглашения приговора подавай прошение. Думаю, займусь поправкой данного казуса, но для этого придется советоваться со специалистами Минюста.
Тот же законодательно подкованный арестант на вопрос, чего ему не хватает, ссылается на другой пункт законодательства. Мол, осужденные имеют право на самообразование и нельзя ли ему в камеру поставить... компьютер. Он–де занялся изучением арабского языка и может постигать лишь азы письменности, а услышать, как произносится то или иное слово, невозможно. Да и диск с видеоуроками стоит намного дешевле учебников. И вновь дискуссия. Работники ГУИН заявляют: “Поставь одному — все попросят, не положено!”. Омбудсмен другого мнения:
— А где написано, что это запрещено? В европейских и американских тюрьмах компьютер — нормальное явление. Можно было бы оборудовать компьютерный класс, чтобы заключенные могли несколько часов в неделю учиться. Недавно международные организации передали нам новые компьютеры, старые я мог бы раздать для этих целей по колониям. ЭВМ в камере и вправду в нашей стране — пока роскошь. Для просмотра дисков, не покидая нар, хватит обычной DVD–приставки к телевизору, последний в камере имеется.
11.00. Лица за решетками — нескончаемой вереницей. С каждым зеком правозащитник беседует по душам, расспрашивает о самочувствии, заботе администрации о его здоровье. Внезапно задает вопрос: “Тут секретарь Совбеза и глава ГКНБ выступили за возвращение смертной казни. Как вы на это смотрите?”. Сразу несколько арестантов в унисон восклицают: “Мы живем надеждой когда–нибудь выйти на свободу! Не нужно возвращаться к расстрелам!”.
Акун, обращаясь к корреспонденту “Вечерки”:
— Я в ближайшее время зайду к президенту, чтобы поговорить о таких высказываниях чиновников. Потом они оправдались: это было мнение не госслужащих, а личное. Как можно так подставлять главу государства, будучи на высоких постах? Госмужи должны сначала взвешивать свои слова, потом озвучивать их на всю страну. Ведь убийство — откат назад, к варварству. Нас осудит международное сообщество, и инвестиции в экономику резко уменьшатся. А они нам сейчас ох как необходимы! Мы прописали в Конституции, что больше не убиваем осужденных, а через два года вновь станем их расстреливать? Это подорвет доверие к стране.
11.30. Последний этап — осмотр лазарета и беседа с тюремщиками. Омбудсмен остается доволен: везде сделан ремонт, помещения чистые, персонал приветлив.
— Я остаюсь при своем мнении относительно начальника учреждения, однако вынужден отметить: дело свое он знает. СИЗО подготовлено к зиме, арестанты довольны обращением с ними сотрудников, их регулярно выводят на прогулку и неплохо кормят. Тут и критиковать нечего.
12.00. Правозащитник прибывает в свой офис, заходит в кабинет, обставленный без изысков: стандартная мебель, компьютер, госсимволы и картины на стенах с пейзажами гор. Турсунбек Акун признается: “Не люблю роскоши, ни к чему она”. Не успевает он снять пиджак, звонит телефон. В каждой области страны есть представительство института омбудсмена, и ему ежедневно звонят подчиненные — отчитываются о проделанной и планируемой работе. Стоит начальнику положить трубку, телефон звонит вновь. Шесть региональных отделений забрасывают его уймой информации — только успевай конспектировать и давать указания.
12.30. Уладив региональные вопросы, Акун улыбается:
— Обычно я не обедаю — мне хватает чашки кипятка с куском сахара вприкуску. Но на днях простудил горло, и нужно выпить теплого молока.
В обычной подвальной столовой близлежащего учреждения ему подают стакан молока. Успев при этом познакомиться с поварихами и заразив их на весь день хорошим настроением, правозащитник рассуждает:
— Я не могу позволить себе ни врагов, ни друзей. Поругайся я с парламентариями или чиновниками, моя работа встанет, они начнут чинить мне препятствия. И пострадаю от этого не я, а обычные люди. А начни я заигрывать с политиками, решат, что непринципиальный и не смогу добиваться исполнения законов. Потому приходится быть иногда дипломатичным, иногда резким. Однако критикую госслужащих за нерадивость и недобросовестность часто — такова моя импульсивная натура. Но этим, надеюсь, не наживаю врагов, считаю сие рабочими трениями.
13.00. Правозащитник возвращается в офис и заглядывает в один из кабинетов, там в это время проходит набор дополнительных кадров. Недавно Минздрав передал службу защиты прав лиц, находящихся в психиатрических учреждениях, институту омбудсмена. Отныне в каждой области страны будет сотрудник, инспектирующий такие заведения, следящий, чтобы туда не попали здоровые люди, а больные были обеспечены всем необходимым. Теперь аттестационная конкурсная комиссия проводит отбор кандидатов. Акун тихонько садится в сторонке.
— Если Кыргызстан считается островком демократии в регионе, то свое ведомство я стараюсь сделать таковым среди госструктур. Все кадры набираются в соответствии с законом, никакого кумовства и землячества. Три этапа отбора кандидатов, анкеты анонимны, комиссия состоит из представителей международных организаций и Госагентства по делам госслужбы. Не смухлюешь! Я знакомлюсь с новыми сотрудниками, лишь когда они уже зачислены в штат, — утверждаю их и выдаю удостоверения. Недавно реструктуризировал свое ведомство, сократив часть штата. Работа теперь максимально оптимизирована. Первое время сыпались звонки от высоких чиновников или депутатов с просьбами устроить их родственников на работу. Таким протеже отказывал наотрез. Покровители поняли, что тем самым лишь уменьшают шансы своих подопечных получить работу, и бросили это дело.
14.00. Прием граждан. Вот женщина с малышкой, доверчиво прижимающейся к маме. Суд признал ее недееспособной якобы из–за интриг мужа, и она лишилась жилья... А это мужчина — опекун четверых детей, у которого рейдерски захватывают земельный участок... Тут же старик, хлопочущий за свое фермерское хозяйство, которое грозит отобрать банк... Акун постоянно вызывает то одного, то другого сотрудника, поручая ему заняться делом очередного просителя. Но посетителей в приемной меньше не становится.
Татьяна Александровна Соболь — самая расстроенная сегодня. Уже не в первый раз она приходит к Акуну, пытаясь добиться правды. Ее муж Владимир больше года содержится в колонии, хотя в его деле масса нестыковок. Женщина пытается доказать, что ее мужа подвели под срок сотрудники милиции, подкинув наркотики. И просит лишь одного: независимого и беспристрастного расследования. Суды же, как признает сам омбудсмен, ведут себя странным образом: будто и нет белых пятен в расследовании, будто эксперты не доказали избиение Владимира, будто не слышат доводов рассудка.
Правозащитник вызывает следователя Генпрокуратуры. Тот обещает тщательным образом изучить все материалы и добиться правды. И получает обещание от Акуна: “Я это дело не брошу. На международной арене о нем уже поведал, в прошлогоднем своем отчете парламенту сообщил, а теперь буду еще более резок. Рано или поздно добьюсь справедливости!”.
— Таких дел у меня пятнадцать, и по каждому не отступлюсь, пока не доведу до логического конца. Пока я работаю на этой должности, ни один невиновный не будет осужден, ни один преступник не уйдет от наказания! Другой вопрос, что покровительство и телефонное право стали бичом для нашего правосудия. Без укрепления системы образования и усиления политической воли руководства страны ситуацию не изменить. Но все возможное сделать постараюсь!
Поток граждан казался нескончаемым. Каждый приносил кучу документов, с которыми нужно было ознакомиться, выслушать суть проблемы. У другого давно бы разболелась голова, омбудсмен разводит руками: привык, мол.
20.00. Наконец последний визитер удаляется с довольным лицом — его просьба услышана. За окном уже темно. Турсунбек Акунович устало натягивает пиджак:
— Дома я как гость, вся жизнь — на работе. Выбраться с женой в театр или с семьей на природу — мечта несбыточная. В отпуске не был, каждый день по 12 часов провожу здесь или в разъездах. Приезжаю к родному очагу лишь отдохнуть от дел и расслабиться, все хозяйство на детях и супруге, самому и гвоздя некогда в стену вбить. Усталость? Есть, конечно, но долг превыше всего. Боюсь только, что родные забудут, как я выгляжу...
Андрей ОРЕШКИН.
Фото Владимира ПИРОГОВА.
 Версия для печати
 К содержанию номера
 На главную страницу
|
|
|
|
|
